Тамара Михайловна Тимашева. Дорогобуж моего детства (стр.1)

Утром: «Вставай, поедешь с нами в Дорогобуж». Радость, радость... А ведь сегодня мы поедем в город не на телеге, а на новой рессорке. Ее папа сделал! Нашел у заброшенной кузницы ржавые рессоры, долго с ними возился, клепал, завинчивал, мыл в керосине. Потом мастерил решетчатый кузов. Даже крылья к нему приделал. Так важно было становиться на крыло, словно в автомобиль садишься! Сосед Евстигней, увидев рессорку, выругался от удивления: «Во черт, едять его мухи! Какую картинку сделал!»
Рессорка стоит у крыльца, поблескивает черным лаком. Папа чистит вороного, нашего школьного коня. Сначала скребницей, потом берет круглую щетку... О, это будет еще долго! Мама положила в тележку сено, прикрыла плащом. Последние томительные минуты: папа на ступеньках крыльца начищает бархоткой свои и без того блестящие сапоги... Едем, едем!
Колеса стучат по большому мосту через Ужу. Верстовой столб у моста: «12 км». И понесся навстречу раскатанный песчаный большак! Все 12 км я буду считать мосты и речушки. Мосты, речушки — почти на каждом километре. Последняя перед городом речка — Шагирка, или Искожа...


Вдали, среди зеленых, лугов, что мне всегда казались бескрайними, сверкнул Днепр. И приближается, и возвышается перед нами город: бегут по холмам домики, дворики, садочки. И повсюду, повсюду виднеются маковки церквей; В лучах утреннего солнца все они кажутся розовыми. Где-то слышала или прочла «Малиновый звон...» И каждый раз, подъезжая к городу в солнечное утро, я словно слышала «малиновый звон» этих давно умолкнувших храмов.

Въезжаем в город. Заборы, калиточки, крылечки. Крылечки со скамеечкой, с навесом. На некоторых домах и крылечках кое-где сохранилась деревянная резьба под крышею. Отец всегда сокрушался, что этим ему и заняться-то некогда...

Открылась калиточка, вышла девушка в белом платочке, на плече коромысло с ведрами, за нею во дворе босой парень подметает дорожку, кошка, сидящая на перевернутой бочке, вскочила, выгнула спину, увидев подбежавшего щенка. Чужая жизнь, интересно...

Наш дом в Усвятье Стоит, как говорят, на отшибе, и самый ближайшй сосед у нас через реку. И в городе я верчу головой во все стороны, все мне интересно. Направо Длинное здание красного кирпича. Это бывшая Успенская школа, где до революции учился папа. Одно крыло здания выходит окнами на Дорогу. Сейчас папа скажет: «Вот тут, на первом этаже, была наша спальня». А напротив, через дорогу, тоже старинное здание, с красивым крылечком. Я уже знаю, что здесь была мужская Гимназия князя Волконского. Когда гимназисты начинали задирать «успенских» (или наоборот!), а это бывало нередко, князь Волконский выходил на это крылечко и, чуть-чуть картавя (он не выговаривал букву «л»), увещевал озорников: «В класс, ребятки, в класс, в класс...» Сейчас здесь Дом Красной Армии. На крылечке два лейтенанта чистят сапоги.

Колеса загремели по булыжникам. Крутой спуск с горы. Здесь все едущие в город с трудом сдерживают лошадей. Не дай Бог в это время появиться здесь автомобилю! Машина в то время - явление редкое, лошади шарахались, ломали оглобли, «трепали», как у нас говорили. Однажды я видела, как на большаке возле Андреевской школы «трепал» конь какого-то председателя. Серый, в яблоках, красавец-жеребец, увидев машину, взвился на дыбы, взбрыкнул, поддал заДом, опрокинул бричку с председателем и сидевшей с ним рядом женщиной.. И с передком от брички жеребец понесся но полю. Я заревела от страха, меня успокаивали, смотри, ведь все живы, а коня поймают! Наш вороной, завидев машину, косился на нее глазом и вроде бы незаметно забирал в сторону. Отец говорил: «Не бойсь, Шарик, не бойсь!» Конь прял ушами и гордо встряхивал головою, словно говоря: «Да я и не боюсь...»

Каменный мосток под горою. Шумливая светлая Ордышка по камешкам несется к Днепру. Я задираю голову, смотрю на городской вал. Вал плавно поворачивается вслед за нами. Там в купе деревьев парит над городом собор. Я знаю, там еще есть памятник в честь победы над Наполеоном, но не помню, видела ли я тогда этот памятник.

На валу в детстве я была один единственный раз. Родители ушли в какой-то РИК, оставив меня сидеть на повозке. Странно, что я не запомнила ничего на валу, никаких зданий, не знаю, видела ли я тогда город с вала, но на всю жизнь осталось в памяти то удивительное ощущение высоты и переполняющей душу радости...

Это чувство шло от блеска купола над вершинами деревьев, от звонких голосов птиц, что перекликались где-то в кущах, от солнечных бликов, что, пробиваясь сквозь листву, бегали по дорожкам, по повозке, по мне...

Это впечатление было настолько ярким, что и в 1944 году, постояв на валу, голом, без единого деревца, посмотрев на город, что только-только начинал подниматься из руин, я уходила с вала, унося в душе то ощущение высоты и света.

Дорогобуж 1912 г. Торговые ряды на Московской улице

Дорогобуж 1912 г. Торговые ряды на Московской улице


...Едем к центру города. Потянулись торговые ряды, белые, приземистые. Их арочные двери с коваными накладками напоминали мне сказочные терема, виденные в какой-то книжке. Папа говорил, что раньше на них Висели пудовые замки. Один такой замок я видела в какой-то лавочке, он лежал там на прилавке, я незаметно попыталась его приподнять. Продавец, увидев это, засмеялся: «Одной рукой поднимешь — подарю!»

Здесь, в рядах, рассказывал папа, торговал когда-то юркий веселый еврей Яшка. Завидев знакомого, Яшка высовывался из дверей лавочки и отчаянно кричал: «Ай, да куда же ты пошел! Куда ты мимо пошел? Ай, да ты только скажи, чего тебе надо! Скажи, чего и сколько! И заходи, заходи потом!» И Яшка сделает все «чин-чином»: отвешает, завернет и вручает тебе все это на обратном пути. А после революции папа встретил Яшку на гражданской войне. Яшка служил вестовым при штабе. «Еврей на коне — больше не еврей!» — крикнул Яшка на прощание и пришпорил коня. (В каком рассказе Шолом-Алейхема мне встречалась эта фраза?)

Нам встречаются и здороваются знакомые, в основном учителя. Махонькая, но строгая. Зорина, чернобровая немка Вульф в белом беретике, белом костюме, юная, сияющая Лёля Зайонц. Катит навстречу на велосипеде кудрявый Соколов, загорелый, жизнерадостный. «Русаков! Русаков!» — кричит Он на ходу и машет нам рукою. «Приеду на днях к тебе на рыбалку!» В этот момент мимо гурьбою детдомовцы. Наверное, в баню, подмышкою свертки. Их воспитатель чуть отстал, встретив знакомого. Мальчишки слышат, что кричит нам Соколов, захихикали и вдруг все в такт шагу хором: «Поеду к Русаку, хэзать у соку! Поеду к Русаку, хэзать у соку!» Я удивлена, откуда они знают, что у нас растет осока? (Осока в нашем просторечии — сока).
Ах да, где рыбалка, речка, там же и осока... Другое слово я знаю, на базаре слышала, да и от одного усвятского мужика, что хотел блеснуть своими знаниями «кубрейского». О «кубрейском» языке, этом условном языке дорогобужских мещан, я и мой двоюродный брат Толик узнали из книги смоленского писателя Кудимова «Мартын-живописец». А потом ко всем приставали, не знает ли кто какие-нибудь «кубрейские» слова.

Центр города, Крест, пересечение двух улиц. На углу Креста в здании на первом этаже Когиз. За Когизом шум, гам, там базарная площадь, туда со всех сторон стекается народ. Родители говорили: «Сначала зайдем к Савичеву». О, слово «Савичев» звучало для меня музыкой! Он казался мне волшебником, этот продавец книжного магазина! Как он угадывал, предлагая мне книги, что они станут моими любимыми? (Летом 1941 года мы встретили Савичева во Всходском районе, на лесной дороге. Он шел из горящего Дорогобужа. Рассказывал про бомбежку города, пожары. И как он помогал раненому мальчику. Подбежавшие бойцы потребовали у Савичева документы. А мальчик им сказал: «Этого дяденьку знает весь город...»)

Дорогобуж 1939 г. Книжный магазин в центре города

Дорогобуж 1939 г. Книжный магазин в центре города


Выходим из Когиза: родители со связками книг для школы, а я, прижимая к груди ставшие моими сокровища. Теперь едем в Гусинец, чтобы оставить лошадь у знакомых учителей, из которых помню только Агафью Ивановну Короткову. Если родители ехали в город без меня, то оставляли коня в Доме колхозника, говорили, что это удобно. Дом колхозника был недалеко от речки Ордышки и от Днепра. В Гусинце жил еще дальний родственник мамы, Петухов Иван Ананьич. Мама рассказывала, что раньше у него была своя красильня, известная в городе. И ласково его называла: «Петушок». Петушок - обаятельный, живой старичок. Такою же радушной, приветливой была и его дочь Варенька.

Но всюду, в какие бы дворики мы ни заезжали, всюду меня удивляли и забавляли эти дорогобужские «садики-огородики». Огород, в моем видении, это ровные ряды грядок, сад — это яблони, под которыми вскопана кружком земля или скошена трава. А тут что творится! Яблони, вишни, сливы вперемешку с грядками Лука, моркови; кусты малины, смородины среди крапивы и лопухов; золотые шары, ирисы, ноготки, и всюду тянулась к солнцу высокая-высокая светло-зеленая трава. В самых неожиданных местах вспыхивали красные лепестки маков и задумчиво покачивали желтыми головками подсолнухи. Кое-как огороженные, эти огородики лепились друг к другу. Они или какими-то лоскутками ползли в гору, или узенькой полоской убегали к Днепру. Мне, привыкшей к просторам лугов и полей, эти огородики казались игрушечными.

(Ох, как памятен мне один дорогобужский огородик, убегающий к Днепру! Под душераздирающий вой пикирующего бомбардировщика бежим по огороду: Петушок с дочерью, две женщины, оказавшиеся тогда в их доме, и наша семья... Успели!!! Попадали, свалились в окоп друг на друга... Содрогнулась земля! В сторону шатнуло окопчик... «Все живы? Все живы?» — кричит Петушок. «Все? Слава тебе, Господи!» Стряхивая с себя землю, выглядываем наружу. И обомлели... Рядом с окопом разверзнутая земля... Воронка диаметром в дом... А дома, что был через дорогу от дома Петушка, как не было... Подбежали двое мужчин, одного, помню, кто-то называл товарищем Деменковым. Он крикнул: «Смотрите, за Днепром немецкие танки!» На том берегу с лязгом ползли серо-зеленые танки, похожие на огромных травяных клопов...

...А через два дня здесь, во дворе дома Петуховых, не стало у нас вороного... Прибежала соседка: «Немец увел вашего коня!» Бежать, искать было бесполезно...)

...Но чаще всего, посетив Савичева, мы ехали прямо на базар. Меня оставляют на повозке у коновязи. Родители уходят. Рядом синеет Днепр. В сторону Гусинца, вдоль Днепра, идут заливные луга, местами на них поблескивает вода и виднеются белые стада гусей. Гусей много и тут, на телегах. Связанные, они шипят, изгибая шеи. Печально глядят лежащие на возах овечки. Гусей не люблю, они страшно кричат. И щиплются. Овечек жалко. Я то сижу на возу, то встаю на колени, а то и в полный рост и смотрю, смотрю, как с гомоном движется взад-вперед это людское море. Приближается истерический визг: родители несут поросенка. На возу он замолкает, роется в мешке, нашел дырочку, сует в нее свое мокренькое рыльце.

Родители ушли в горшечный ряд. Оттуда уже давно слышится гулкое постукивание: хозяйки выбирают посуду. Вдруг над толпой поднимаются, длинные пастушьи трубы «Ту-ру-ру-ру!..» - несется над площадью. Одна труба хрипит. Вокруг хохочут: «Горло промочить требуется!» А, там и наш пастух, Саня-цыган, выбирает себе трубу! Лохматый, кучерявый, скалит белые зубы. «Кум Ананья, кум Ананья! Погодь, кум Ананья!» (Это тоже из нашего села!) «Ну, што, кум Ананья, как твое дело, выгорело аль нет?» «Кругом шешнатцать», - шамкает кум Ананий, разводя руками. «Кругом шестнадцать» - это хорошо или плохо? (До сих пор не знаю, что это означает. Мой дед Ефрем так часто говорил, да я тогда была еще мала, чтобы спросить, любопытствуя. Дед столярничал. В аршине 16 вершков. Не отсюда ли эта поговорка? Но все же: это хорошо или плохо?)

Рядом со мною тоже знакомый — старик из деревни Гончарово разложил на телеге свой привезенный на базар товар: деревянные толкушки, малые и большие, топорища, грабли и маленькие детские грабельки. И у меня такие есть! Мне папа сделал. Славные такие грабеЛьки. И еще вижу знакомого! Что там продает Митяй, мне не видно: его товар лежит на земле, но, когда к нему подходит покупатель, Митяй начинает неуверенно топтаться на месте, словно извиняясь за свой товар, зас тенчиво моргает. А потом жалобно смотрит вслед покупателю, словно надеясь, что тот вернется...

Эх, Митяй, Митяй, тебе бы у тех торговок поучиться, чьи голоса слышны по всему базару! «Семечки, семечки!» «Молочка свежего, молочка!» Это дорогобужские мещаночки. Голосистые! «Яблочки, яблочки, моченые яблочки!» «Военный, военный. Куда же вы мимо идете? Посмотрите, какие яблочки! Вы только попробуйте!» Зубоскалят с военным. Бойкие! Вот они что-то озорное сказали мужику, что ходит увешанный через плечо березовыми вениками. Сами хохочут, а мужик отходит, крутит головою: «Ну, што ты им скажешь? Во мещанки, жареные ляжки!» Я знаю, почему деревенские дразнят так мещан. Раньше торговки приносили с собою чугунки с горячими угольями, чтобы согревать себе ноги в мороз. «Яблочки, моченые яблочки!» Моченые яблоки я не люблю, но люблю смотреть на них, когда они Плавают в большом стеклянном кувшине, что стоит у нас дома на столе после бани, яблоки среди розовых бусинок брусники, красиво...

Родители мне принесли блестящую оранжевую коробочку-сундучок с ландрином. Ландрином тогда называли леденцы. Я не открываю коробочку, боюсь рассыпать. Я знаю, какие, там леденцы: разноцветные, прозрачные, тающие во рту льдинки. И я не люблю лакомиться здесь, я люблю везти покупки домой, а доставать их дома это же такое удовольствие, разве можно себя такого лишать?

Покупки, сласти из города - это совсем не то, что купишь в нашей усвятсКой лавке! А достать их на глазах братишки и его няньки — уже тройная радость... Знаю, мне еще купят петушков на палочке, но я не съем ни одного - домой, домой!.. А когда опустеет эта жестяная коробочка с ландрином, какой чудесный сундучок будет, для кукол! Мне рассказывали родители, что когда-то давно продавец леденцов по фамилии Ландрин изменил свою фамилию но моде, на французский лад, ЛандрИн (за достоверность рассказа не ручаюсь, Т.М. Тимашева). И его леденцы стали называть ландрином. Я забавляюсь: переворачиваю коробочку над ухом и в такт гремящим леденцам напеваю: «Лан-дрин, Лан-дрин, Лан-дрин, Лан-дрин!» В гомоне базара меня и не слышно. Кто-то близко нарезает на гармошке и выкрикивает: «Эх, гармонь моя, резуха! Дощь идёть, дорога суха...»

 

перейти на страницу 2 >>

 

<< назад