Тамара Михайловна Тимашева. Дорогобуж моего детства (стр.2)

Мама принесла и укладывает в сено на повозке цветочные горшочки и подставочки к ним. Цветов у нас дома много, они все в зале: два огромных фикуса в кадках, аспарагус, герани, лилии, примулы, розы, столетник; из них получалась настоящая беседка. Маме приходилось без конца пересаживать цветы, менять их местами - то на подоконнике, то на этажерке. (Однажды мама, вернувшись из города, рассказывала няньке: «Говорю я продавцу: что же вы горшочки без подставочек продаете? А он мне в ответ: «Эх, милая, ты свои подоконники жалеешь? Не жалей, война, говорят, скоро будет, погорят, милая, все наши с тобой подоконники...» Помню, как от услышанного у меня захолонуло сердце...)

...«Улю-лю-лю...» - заливаются глиняные свистульки в горшечном ряду. Сколько же глиняной посуды привозилось домой из этого горшечного ряда! Вот кувшин для молока, я любила его разглядывать. Желто-зеленая глазурь, стекая с верха кувшина, застыла, добежав до его середины, а три-четыре струйки вырвались вперед, но, не успев скатиться вниз, тоже заледенели. Большая кубышка с узким длинным горлом напоминала крыловскую басню «Лиса и журавль». В кубышке держали керосин. В «двойняшках» - двух глиняных горшочках, соединенных ручкою, — носили еду на сенокос, удобно! В пузатой корчаге то пенился квас на лавке, то на печи пыхтело сдобное тесто. Бабушка Лёня называла эту корчагу дежкою для сдобы, а для ржаного теста у нее была деревянная дежа — кадочка с деревянными обручами. Ведь хлеб тогда выпекали свой. Были еще большие и высокие глиняные банки, облитые по краям верха темно-зеленой глазурью, словно густым зеленоватым медом. В эти банки мама разливала варенье, обвязывала их вощеной бумагой й уносила в кладовку. Там же в кладовке хранился топленый жир в маленьких круглых горшочках темно-серого цвета.

Спускаясь в погреб, мама выстраивала у его ступерек шеренгу горлачей, обвязанных белыми тряпочками, горлачей разного цвета: желтых, красноватых, коричневых, были даже какие-то пятнистые, серые. (Июль 1941 года. Солнечное утро. Мама достает из погреба горлачи, ставит их в ряд. К дому скачет всадник. Военный... «Уходите! Уезжайте! Немцы уже на Соловьевой переправе!» Врезалась в память картинка: оглядываясь в последний раз на дом, вижу, как, удаляясь, остается у погреба сиротливый ряд горлачей... В белых платочках... Как дети...)

...Поют, заливаются глиняные птички в горшечном ряду. Были и водяные свистульки, наберешь в них воду и такие трели пускаешь! Была и глиняная кукла — «Ермошка». Красивенький мальчик, ручки в карманах, в ярко раскрашенном костюме. Но у «Ермошек» быстро отлетала головка в изящной шляпке или отбивались ножки в блестящих черных калошках.

Были у нас дома и большие глиняные миски, широкие и глубокие, с маленьким донышком, в них особенно вкусными казались холодная простокваша летом и дымящиеся щи зимою. В таких же мисках доставали к чаю из печи горячее топленое, молоко со вздувшейся коричневой пенкой, под которою плавала еще одна пенка, розовая, в жирных желтых блестках... Глиняная посуда заслуживала эту оду!..

(В начале июня 1942 года мы покидали свой дом во второй раз... Партизаны уходили в леса... Желая сохранить остатки посуды, мама всю ее поспешно сунула в печь. Мы были уверены, что наш дом немцы сожгут, как дом партизана, а посуда в печи останется. Авось, живы будем... Когда немцы заняли село, мама пошла взглянуть на дом. На этот раз наш дом уцелел. По в степе зияло круглое расщепленное отверстие, в стенке печи была пробита дыра, а в печи лежал неразорвавшийся снаряд от миномета. И черепки, черепки, черепки... Мама взяла «жарницу» - железный совок с длинной ручкой, им из печи выгребали уголь - осторожно подцепила мину на совок и понесла ее к реке. Сбросила мину с крутого берега в черный омут. С грохотом взвился фонтан воды. Наверное, мина попала На один из валунов, что давно когда-то сползли с берега в омут.)

...Движется, движется, шумит народ на базарной площади. НаКонец-то идут родители! Несут большую "сенную" корзину из дранки - для Сена, для соломы. Как здорово было, играя в прятки, залезать под эту перевернутую корзину и сквозь мелкие квадратные дырочки следить за водящим! От корзины шел запах сена и древесных стружек. Этот чудесный запах стружек! Как любила я те дни, когда дед Ефрем приносил из сеней в комнату верстак! Горы стружек источали свой аромат... Древесный запах влажного леса стоял в нашем доме, когда мыли к праздникам стены, этот же запах шел от свежевымытых полов, натертых веником-голиком.

(Запах детства, запах моего дома... Совсем недавно этот дивный запах стоял в нашем тамбуре: мастер поставил нам сосновую дверь... Но наши соседи захотели вместе с тамбуром покрасить и дверь... Возражать не хотелось. Как говорят, «ближний сосед лучше дальнего родственника»...)

Древесный запах исходил от всех новых корзин, что появлялись в нашем доме. А уж корзин-то было! Корзины в доме, корзины в сенях, корзины в сарае, корзины в хлеву, корзины возле дома... Корзины из прутьев, из луба, из дранки... Корзины для сена, для картошки, для грибов, для ягод... Детские корзиночки с цветными вставочками по бокам...

А деревянные изделия! Они окружали нас со всех сторон. Вот бабушка сбивает масло в удобной деревянной маслобойке с деревянными обручами. Мама толчет картошку для воскресного пирога в маленьком долбленом корытце, толчет деревянной толкушкой. На столе деревянная солонка, расписная золотом по черному, рядом лежат такие же ложки, расписные, круглые, мы их называли «праздничными». Были еще мысатые ложки, желтые, лакированные. Были и неокрашенные. (Алюминиевые ложки, что появились потом, с непривычки обжигали рот!)

Или вот, у порога стоит новый ушат. В его гордых прямых ушках круглые дырочки. В ушат вчера складывали свежее сало, пересыпая его солью с дольками чеснока. Сейчас ушат закроют крышкой, проденут палки в его ушки и понесут в сени, на холод. А там, в кладовке, ушат поджидают его собратья, что в разное время приехали сюда из города: кадочка с солеными огурцами, бочонок с грибами, кадушка с «белой» (квашеной) капустой и бочка с капустой «серой». («Серой» у нас называли капусту из верхних зеленых листьев, их рубили вместе со свеклой. Капуста долго стояла на кухне в бочке, закисала. Бабушка брала длинный толкач, он доставал до дна бочки, открывала вьюшку у печи и говорила: «Ну, сейчас пойдет дух!..» Когда капуста закиснет, бочку выкатывали на холод и до самой весны варили из нее кислые щи. Нигде, кроме своей Смоленщины, не встречала я «серую» капусту и не ела таких вкусных щей.)



Много деревянных игрушек привозили мне из города родители. Куклы-барыни, в кокошниках, без рук, без ног, но устойчивые, непослушные, неунывающие ваньки-встаньки, пирамидки, кубари, сопилку, лошадку с расписным возочком. Были и «живые» деревянные игрушки. На круглой подставке точеные фигурки двигались, нужно было только привести в движение грузик на ниточках снизу подставки. Курочка с цыплятками клевала зерно, кузнец и медведь поочередно колотили молотом по наковальне.
Но моей любимой игрушкой был конь! Большой деревянный конь на доске С колесиками. С ужасающим скрипом я разъезжала По комнатам, размахивая деревянной саблей или флажком. Благо, моя бабушка Лёня была совершенно глухою. (Но зато я до сих пор легко переношу любой скрип, даже «железом по стеклу».) Не один конь пал у меня «на поле брани». Отваливались, разлетались колесики, ломались ноги у коней... Но какие боевые песни звучали при этом!

Синее море, белый пароход,
сяду, поеду на Дальний Восток!
На Дальнем Востоке там пушки гремят,
убитые, забитые солдатики лежат...

Мама будет плакать, слезы проливать,
а Тома поедет с японцем воевать!
Музыка играет, барабаны бьют,
белые Отступают, а красные поют!...


Кто делал эти игрушки, лепил горлачи, плел корзины, выдалбливал корыта? Сколько их было в нашем краю: гончаров, бондарей, столяров, шорников? Кто знал их?! А ведь их изделия не только служили, помогали нам, они еще и радовали глаз! Помню, папа Купил для школьного коня «царскую» сбрую, сплошь усеянную сияющими металлическими звездочками...

В деревне Пески был замечательный мастер Фролин, столяр. Имени его не помню. Но хорошо помню стол его работы, что стоял у нас в столовой, удобный, с выдвижными ящиками. И стул с фигурной спинкой, напоминающий царский трон. На спинке стула искусный резной цветок мака. Такой же стул, но с резным профилем Ленина на спинке стоял в учительской Усвятской школы, учителя называли его «директорским». Немцы отправили Фролина на лесозаготовки, где он погиб под рухнувшим деревом...
Во всей округе славилась обувь, что шил сапожник Конокот. Так его все и звали, я не знаю ни имени его, ни фамилии. Будучи в подпитии (как настоящий сапожник) Конокот пошел домой не в обход, через греблю, а по льду, который уже начинал на реке подниматься... Нe было у нас потом сапожника лучше, чем был Конокот!..В моей детской книжке было такое стихотворение:

- Эй, кузнец-молодец!
Расковался жеребец.
Ты подкуй его опять.
- Отчего ж не подковать?
Вот гвоздь, вот подкова,
раз, два - и готово!


Часто, играя со своим деревянным конем, я напевала эту песенку и представляла себе кузнеца. Конечно же, это Кузьмич, свекор моей тети Дуни! О нем говорили: «Кузьмич — мастер своего дела». Коренастый, чернобородый, краснощекий, настоящий «кузнец-молодец!» Не единственным кузнецом был у нас Ермаков Иван Кузьмич, а лошадок подковать вели только к Кузьмичу.
А как не вспомнить нашего Миньку-шаповала! Валенки работы Миньки, отличаясь особым изяществом формы, сохраняли эту форму при носке, не «распухали», не лохматились, не «садились», если случалось в оттепель их сильно промочить. А новые валенки так приятно пружинили!

«Эх, валеночки, любо-дорого посмотреть!» — говорил отец, вынимая из мешка принесенные от Миньки валенки: миниатюрные черные для братишки и большие светлые для себя, длинные с отворотом. В таких валенках удобно лазить по глубокому снегу. Отец ездил в них в лес и ходил на охоту.

Михаил Голубев, шаповал Минька, говорун, весельчак, погиб на фронте. Но из рук его жены Насти выходили такие же добротные валенки, какие они делали вдвоем с Минькой. А после войны появились в продаже валенки, как у нас говорили «машинной работы». Твердые, «каляные» валенки были довольно прочные, но ноги согревали плохо, да и нога в них была словно в деревянной колодке. Однажды я слышала, как Степан Мажор хвастался своими новыми валенками перед соседом Евстигнеем, по прозвищу Барин. Мажор — тоже прозвище. У святцы умели давать друг другу меткие прозвища!

«Во, гляди, Барин, какие валеночки: я себе в городе купил, — веселился Мажор, приплясывая на снегу. Таким валенкам век сносу не будет! Железные!..»

Барин попытался помять жесткое голенище своими желтыми прокуренными пальцами. Потом презрительно сплюнул и проскрипел: «Тюрьма... она тоже железная... Да вот сидеть там... неохота...»

Помню портного, по имени Симон, помню, как он сидел у нас на столе, поджав ноги «по-турецки» и ловко орудуя иглой. Потом родителей моих все спрашивали, кто пошил им такие полушубки. Ладные были полушубки, черные, с серой опушкой. Говорили, что после войны кто-то видел Симона в Дорогобуже, безногого, в инвалидной коляске... Добрыми словами поминали у нас дома этих людей...

А чьей работой был стул, что валялся у нас на чердаке, не знал и мой отец. Это был стул деда. Подлокотниками стула служили два топора, воткнутые в сиденье. Дуга служила спинкой стула, на дуге была резная надпись: «Дождутца поры - потребуютца топоры». Надпись пугала, я даже не хотела, чтобы папа отремонтировал этот стул, он все собирался это сделать.

Но вот кто наслушался от нас слов благодарности, так это печник, Петухов Кузьма Егорыч. Он у нас часто ночевал. Посетив «Центроспирт», боялся поздно идти домой в свою деревню Киселево. Там, на лугах, в низине, часто видели волков. Балагурил, играл со мною и нянькою в карты, пел смешные припевки или «Комаринского», довольно фривольного содержания. А благодарить его было за что! Наша печь — это сердце нашего дома, никогда не дымила, а тепло держала до глубокой ночи, чего не было у некоторых соседей. Да и у бабушки в Староселье щи или суп еще в обед вынимали из печи, чтобы к вечеру они не прокисли. У нас и на ужин щи были словно пылу, к жару». В стенке печи, обращенной к стене кухни, были четыре печурки, в них сушились варежки, рукавицы, шерстяные носки. Возле загнетки была широкая плос¬кая печурка, в ней лежали сковородки. Размер печи, не очень заметный с «лица», поражал тех, кто на нее забирался. Один гость, помню, воскликнул: «Вот это печь! Семерым можно лечь!» Семерым, не семерым, но пятерым лежать было можно. На печь забирались с лампой, читали...

(Вспоминается одна девушка, ночевавшая на этой печи... Зимою 1942 года наш край стал партизанским. Отца тогда выбрали еще и председателем Усвятского сельсовета. Однажды из Дорогобужа к нему по заданию комсомола пришла девушка. Нужно было собирать провизию для партизан. Они с отцом ушли в деревню Волково проводить собрание. Был солнечный день, снег уже начинал подтаивать, зима кончалась. На обратном пути в Усвятье за ними всю дорогу гонялся немецкий самолет «рама» и строчил из пулемета. Тогда это бывало часто: заметив черные фигурки на снегу, самолет снижался, и начиналась погоня. Отцу и девушке пришлось не раз зарываться в снег, заслышав снова рокот самолета. Они пришли все мокрые, иззябшие. Мама достала из печи чугун с горячею водою и на печи устроила девушке настоящую баню. Ту девушку звали Дуся Симонова... )

...Зимою в город меня маленькую не брали. Запомнилась лишь одна зимняя поездка в Дорогобуж, кажется, я тогда училась в третьем классе. Из РОНО всем школам было дано предписание: посмотреть только что вышедший фильм «Петр I», с Симоновым, Тарасовой, Жаровым. Возвращались из города поздним вечером. Подъехали к мосту на Шагирке, и тут наш конь вдруг стал и захрапел. «Что ты, Шарик?» — забеспокоилась мама, ведь полные сани ребятишек, а мороз крепчает. И тут кто-то из саней крикнул: «Смотрите, белая собака!» Нет, это была не собака - волк! Белый волк! О нем мы уже слышали, кто-то видел его в наших краях. Волк неспешно перешел большак и, направляясь к Днепру, растаял в белесой мгле на лугах...

Зимнего Дорогобужа я не помню. Но зато помню ожидание родителей с ярмарки, ожидание радости... Сколько раз, схватив у порога чей-нибудь полушубок, выбегаешь на крыльцо! Далеко слышен скрип полозьев в морозном воздухе. Уже едут по мосту... Повернут или не повернут сейчас? Мимо... Не наши... Но вот летишь в комнату с криком: «Едут!» Нянька бросается разводить самовар, а я начинаю ворошить уголья в чугунке. (В старину такие времянки, как у нас из жести, были чугунными.) Ах, как вкусно пахнет связка баранок, принесенная с мороза!..

...Но незабываемыми останутся летние поездки в Дорогобуж и тот момент на базаре, когда родители скажут: «Ну, а теперь пошли к китайцам». Китайцы - загадка! Желтые, словно полусонные, неподвижные лица, полуприкрытые глаза, жесткие смоляные волосы, но смешная реденькая бородка у мужчины. Трубка во рту женщины. Под большим красным зонтом, укрепленным на колясочке, висят, покачиваются их изделия — веера из яркой разноцветной папиросной бумаги. Веера - тоже загадка! Вот держишь в руке веер за две палочки, а только взмахнешь им — чудеса! У тебя в руке уже не веер, а бумажный фонарик, или корзиночка, или махровый цветок! Как же это делается? Веер состоит из множества воздушных ячеек, ровненьких, как пчелиные соты, надо же так склеить, какой труд!

Покупаем у китайцев петушков на палочке, красных, желтых, конфеты-сосульки, перевитые цветной стружкой. А резиновых чертиков «уйди-уйди» я не хочу, ну их...

Однажды папа, желая сделать нам с братом сюрприз, вышел из темного зала с надутым чертиком «уйди-уйди», огромным красным шаром, на котором торчали крошечные рожки и были намалеваны белые глаза и зубастая пасть. Мы еще не успели понять, что это за страшилище, как чертик, уменьшаясь в объеме, вдруг завопил таким истошным голосом, что, перепуганные, закричали и мы с братом. И тут черт с треском лопнул, испугав и отца, нахально шлепнул его по носу! А мы ревели уже от огорчения. Нет, чертик забавный, но любоваться им нельзя.

То ли дело чарующий, непостоянный, переливающийся красками мир калейдоскопа! Загадка, как это делается. И однажды я разрушила этот волшебный мир... И чуть не заплакала от огорчения: битые стекляшки... И это все? Я вытряхнула их вон. Пустые зеркала ничего не отражали... Но, подумав, я собрала свои сокровища: кусочки синей сахарницы, розовой розеточки, зеленой вазы, осколки желтых, коричневых, зеленоватых бутылок, собранные у «Центроспирта», словом, весь свой «золотой запас». Сюда вошли еще блестящие и разноцветные бусинки, что я всегда находила на полу. Их теряли мои тетки-невесты, перенизывая свои «крали», так они называли бусы. (Вероятно, это от слова «кораллы». Маленькой я не раз видела бусы из кораллов у самых старых деревенских женщин.) Я приладила крышечку калейдоскопа, заклеила ее и засиял, заиграл красками, задвигался волшебный мир! Но этот мир был мне знаком, я угадывала каждую стекляшку, каждую бусинку, этот волшебный мир был моим!

...Вечером: «Ложись спать, а то завтра не возьмем тебя в Дорогобуж». Дорогобуж! Дорогобуж моего детства - радость!
(2000)

<< вернуться на стр. 1

<< назад