Тамара Михайловна Тимашева. Бабушкины тайны (стр.1)

Сколько же любопытного и загадочного таил в себе старый бабушкин сундук! Ведь в сундуке было то, что было раньше и чего у нас не было теперь. И сам сундук, обитый узорчатой потемневшей жестью, был словно из сказки. На двух широких полосах, опоясывающих сундук, посвечивали потертые шляпки серебристых гвоздиков. (Совсем как в сказке «Странствующий посох»! Такие гвоздики сияли там на посохе странника. Книга «Чудо-сказочки» Бернштейна, старинная, с буквой «ять», с красочными картинками была любимой книгой сказок у нас с Толиком, моим двоюродным братом.) Сундук, когда его открывали и закрывали, издавал странный звук, дрожащий и мелодичный: «Дзам.м!..» А еще в сундуке была тайна, которую надо было хранить...

«Дзам.м!..» Бабушка открыла сундук! Я мигом скатываюсь с печи, прыгаю на одной ноге, стараясь другой на ходу попасть в валенок. И вот я уже топчусь возле сундука, заглядываю вовнутрь. «Ну, нечего, нечего тут митуситцца! - говорит бабушка. — Стой смирно и смотри». Но я не могу не митуситцца! И мне нравится это слово, оно такое вкусное! (Белорусское: суетиться.)

Мне хочется поскорее погладить зверька, что уютно свернулся калачиком в углу сундука. Наша бабушка Леня глухая, и мне нелегко объяснить ей, что это не старая плюшевая скатерть, уложенная за ненадобностью в сундук, а невиданный, но милый зверек. И так приятно провести рукою по его пушистой, коричневой, с черными крапинками, шерстке.
Бабушка оглохла в детстве. Поэтому ее, миловидную дочь священника, выдали замуж за батрака, бедного безземельного мужика, Ефрема Русакова. Папа рассказывал, что в селе бабушку наперебой приглашали на подёнщину, такой старательной работницей она была. Такими она вырастила и пятерых своих детей. О бабушке говорили: «Там, где Елена Андреевна жнет, ни колоска не останется!» (И это поповская дочка?)

А еще бабушка всём невестам в округе стегала одеяла. Я помнила, как еще в нашей старой хате бабушка ползала по полу на разостланном одеяле с кусочком мела и блюдцем в руках, при помощи блюдца она наводила на одеяле затейливые узоры.

Кричать бабе Лёне не имеет смысла, но она все понимает по губам. И, глядя бабушке в лицо, я беззвучно открываю рот по слогам: «Ба-бущ-ка! Ми-тень-ку...» Бабушка шарит в сундуке и дает мне ветхую кружевную митенку. И зачем она хранит ее одну? Я надеваю черную митенку на руку, бегу к маме. «Мам, ха-ха, смотри, перчатка без пальцев!». «Видела уже, видела», и отмахивается мама, занятая чем-то на кухне. Бабушка перебирает в коробке из-под монпансье катушки, пуговицы, а я смотрю на ее руки, худые, жилистые, с длинными пальцами. Кожица на руках тоненькая-тоненькая, и синеватые жилки вьются по руке, словно речки на карте, что висит над сундуком. Неужели у меня будут когда-нибудь такие жилистые руки? С невольным страхом я рассматриваю свои руки, растопыриваю пальцы, смотрю сквозь них на солнце в руке, пальцы светятся нежно, розово... Страх уходит.

А у бабушки ласковые руки. Когда мы лежим с нею на печке, она задумчиво перебирает волосы на моей голове своими тонкими пальцами. И мне хочется мурлыкать от удовольствия, как мурлычет лежащая рядом с нами кошка.

Бабушка достала корзиночку из цветной соломки, вынимает из нее клубочки и перепутанные шнурочки «синельки». Коричневые и зеленые обрывки синельки напоминают мохнатых червячков. Ох, а на моем зверьке лежит веретено! Вот таким веретеном уколола себе руку принцесса в сказке «Спящая красавица». Я с опаской отодвигаю его в сторону, мало ли что... Еще уснешь на сто лет... И поглаживаю спинку своего зверька, это мой зверек, я его придумала! А как у него получилось такое имя — Муртырбушка, я и сама не знаю, получилось - и все! (Теперь мне кажется, что было в том слове что-то от мурлыканья кошки, что-то от тырканья сверчка, ах, как мне хотелось завести дома сверчка, а мне не разрешали! И было еще что-то от бабушки...)
«Не суй руки в сундук! - слышу вдруг я голос бабушки. - Вот упадет крышка, оттяпает тебе пальцы, будешь как этот, куцый...». «Этого куцого» я знаю. Про него говорили, что это он теперь такая важная шишка, а в молодости был воришкой. Он недавно у нас обедал. Грузный, чернявый и черноглазый, смеясь рассказывал, как парнем он забрался в один дом, думал поживиться там салом, знал, где в сенях стоит кубел. Засунул руку в окошечко возле двери и уже нащупал щеколду, а ему там топориком по пальцам: «Тяп!» А в Слойкове есть мужик, по прозвищу Тяптя. Колол дрова и сам себе: «Тяп!». Но почему и его сына дразнят Тяптей, он-то тут при чем? Такой красивый мальчик...

Блестят железом четыре грозных зуба на крышке сундука. Я отступаю чуть дальше и, вытянув шею, рассматриваю картинки: вся крышка сундука изнутри оклеена старыми журналами «Нива». Все рисунки мне там знакомы, и почти все надписи я выучила наизусть. Читать я научилась рано. Но все равно мне интересно, ведь не каждый день это видишь! И вот в который уже раз я читаю рекламу тех далеких дней: «Вина Н. Н. Бекетова!!!», «Несравненная рябиновая Шустова!!!». Рядом бутылка конической формы и рюмка с вином. Рекламы швейных машин, железных бочек, елочных игрушек, часов Павла Буре...

«Обучаю игре на мандолине, гитаре заочно.» - «Тетя Дуня, а как это заочно?» - спрашиваю я пробегающую мимо младшую дочь бабушки. «Это значит за глаза», - тетка исчезает, оставив сладковатый запах пудры. «Заневестилась», - качает бабушка головою. Я не успеваю осмыслить, как это можно учиться музыке за глаза, как мое внимание уже поглощено всецело: «Райская пудра! Требуйте везде!!! Большая коробка 25 коп». Надо же, пудра райская, а всего 25 копеек! И коробка большая! Эта пудра, наверное, розовая-розовая, раз она райская. Однажды вечером кто-то из гостей сказал: «Смотрите, какие облака, прямо райские!» Но где ее требовать, эту райскую пудру, где? Ничего не сказано!
А вот это всегда вызывает у меня беспокойство: «Не запускайте никогда простуды! Принимайте немедленно Тризанъ д-ра Гоммеля!» Простуда у нас может быть всегда, а где нам взять Тризанъ д-ра Гоммеля? Ведь это надо принимать немедленно!
Тюбик с надписью: «Стоматоль. Зубной крем». Это меня потешало. (Ведь тогда я знала лишь зубной порошок.) Почему крем зубной? Крем зубами не едят, его лижут, лижут, лижут... (Позже, когда мы с Толиком научились разгадывать ребусы, вспомнив это слово, я загадала Тодику ребус; «Стоматоль, что это?» Толик был старше меня на три года и решал ребусы лучше, чем я. А тут сказал: «Не знаю...» — «Эх ты! — торжествовала я. - Смотри, как все просто: «С-Тома-Толь» — это же мы с тобой!»)

Я очень любила рассматривать две картинки, что были на листках «Нивы». (Репродукции с картин украинского живописца Н. К. Пимоненко.) «В горшечном ряду» — это же совсем как у нас на ярмарке в Дорогобуже! «Выкуп невесты» - это тоже мне знакомо, Я видела, как в деревне перегораживают дорогу, когда едет свадьба.
А еще на крышке была Наклеена большая-большая ассигнация с пышнотелой императрицей и рядом две полосы странных бумажных денег, похожих на этикетки от чая. Оказывается, были такие деньги, они назывались «керенками». Вот чудо-то, деньги целой лентой! Одна полоса их была песочного цвета, другая розовая.

А вот еще одно чудо в сундуке! Это пожелтевший от времени, бывший когда-то белым, корсет. Однажды я упросила бабушку зашнуровать меня в корсет. Я в восторге подбегала к зеркалу и, ощупывая гибкие костяные пластины, вшитые вертикально в корсет, кричала: «Мам, мам, иди сюда, глянь, у меня ребра не в ту сторону смотрят!»-«Господи! - всплеснула руками мама. - Скелет в корсете! Да у тебя и без корсета ребра во все стороны смотрят!»
Бабушка держит в руках свои высокие черные ботинки на изогнутом каблучке, со шнурками. Сейчас она скажет со вздохом: «Совсем новые ботинки, а Дунька, гавша, носить их не хочет!» «Гявшами» бабушка обзывала своих дочерей, если они в чем-то с ней не соглашались, спорили. (Наверное, от слова «гавкать»?) Снова вздохнув, бабушка заворачивает ботинки в выцветший, застиранный сарафан из синей китайки. Сарафан из китайки, смешно! Однажды на ярмарке я сказала: «Пап, купи мне у китайки веер». «Не у китайки, а у китаянки»,
— поправил меня отец. «Нет, у китайки! — упорствовала я. — Она ведь жена китайца, а не китаяна!» — «Эту ткань привозили раньше из Китая», — объяснила мне тетя Нюра. Она портниха и, конечно, знает все ткани на свете.
«Вот и Мишка, — продолжает бабушка, — не хочет носить папкину толстовку, а она ведь из чертовой кожи, такая еще крепкая...» — «Из кожи самого черта?» — ужасаюсь я. «Не настоящего, не настоящего», — успокаивает меня тетя Нюра, смеясь и стрекоча на швейной маширке. Она всегда, как гостит у нас, сидит за швейной машинкой и рассказывает что-нибудь интересное. Тетя Нюра очень добрая, вся родня зовет ее к себе в гости. Нет, пусть толстовка из кожи не настоящего черта, все равно не хочу, чтобы папа ее носил! (Чертова кожа — плотная хлопчатобумажная ткань черного цвета, подобие джинсовой ткани.) А тетя Нюра шьет папе новую толстовку. Из красивого синего вельвета. «Тетя Нюра, а почему называется толстовка?» — «А это для таких толстых, как я!» — хохочет тетя. Она очень толстая. Но все равно красивая. У нее молочно-белое лицо, всегда румянец на щеках, глаза, как вишни, а волосы цвета воронова крыла, иссиня-черные.

Бабушка Фруза рассказывала, что в нее без памяти (интересно, это как?) влюбился сын старосельского попа Конокотина, но попадья не разрешила своему Сереже жениться на бедной девушке. «Тетя Нюра, а у нас в деревне вообще нет толстых мужчин! Женщины есть, а мужчин нет толстых, только здоровенные и мордастые!» — «А в Смоленске есть и толстые! Да нет, деточка, это я пошутила про толстовку; Писатель был, Лев Толстой, очень любил такие широкие рубашки носить, вот их и стали называть толстовками».

на стр. 2 >>

 

 

<< назад