Тамара Михайловна Тимашева. Вечерний звон (стр.1)

Этот малиновый звон
От материнских икон,
От той далекой звезды
И от минувшей беды...
Из песни А. Морозова

Вечер. Я лежу в своей кроватке в спальне. А в зале у нас поют. Это пришли учителя Усвятской школы, с которыми работают и дружат мои родители: Серафима Васильевна Кореневская, Акулина Федоровна, Петр Щуров, Васьков, всех не помню. Они приходили часто, пили чай, вели разговоры, а потом переходили из столовой в зал.

Наш дом был разделен перегородками на четыре комнаты: кухня и спальня поменьше, столовая и зал побольше. Перегородки не доходили до потолка, на перегородках лежали и дозревали помидоры, по перегородкам любила ходить кошка. Она и сидеть там любила. Через перегородку можно было заглядывать с печки в зал, в спальню.

Гости переходили в зал, мама брала гитару, папа балалайку - и начиналось пение. Каждую песню переживала и я, лежа в спальне за перегородкой.

«Выйду ль я на реченьку» - и мне казалось, это песня о нашей речке Уже. Днепр хоть и не так далеко, но на него так сразу не выйдешь, а на Ужу можно выйти почти с крыльца. «Меж крутых бережков» - и я представляю себе, как молодец, «шапка с кистью на нем», плывет на нашей новой лодке-плоскодонке. Лодку сделал папа, а вчера мы ее спускали на воду, уже высохла на ней зеленая краска. Молодец плывет к высокому обрыву, где стоит огромное здание маслобойни. (Это было очень старое строение, где дощатые стены, когда-то окрашенные в красный цвет, чередовались с кирпичною кладкою. Отец говорил, что это здание раньше называлось «гамазеей»; в нем был склад общественного зерна. Другая такая «гамазея» давным-давно уже съехала с берега в вир, глубокий черный омут. Туда теперь один за другим сползали валуны, что остались от той постройки).

Плывет молодец «меж крутых бережков», ах, если бы тут была не маслобойня, а «высок терем стоял!». «В нем красотка жила, он ее вызывал...» Я вдруг представляю себе, что красотка смотрит из чердачного окна маслобойни, а из окна вылетают галки, их же там пропасть! И мне становится смешно...

«Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя...» Сакля - это в Крыму, в сакле живут татары. Они удалые, эти татары. Мама лечилась в Крыму, она говорила, что татары лихо пляшут, бегут за машиной и кричат: «Бросай деньга, бросай деньга!». За этими мыслями я не замечаю, что жена Хас-Булата уже «спит с кинжалом в груди», но я слышу: начинается печальное «Еду ль я ночью по улице темной...». И я съеживаюсь... В этой песне я понимаю только то, что жена принесла сразу «гробик ребенку и ужин отцу», и это было страшно...

И заранее волнуясь, я слушала начало другой песни: «Жгуч мороз трескучий, на дворе темно, серебристый иней запушил окно...» Сердце замирало в ожидании куплета: «Вдруг в сенях избушки кто-то застучал... Батюшка приехал! - мальчик закричал». Слезы навертывались на глаза: не дождались ямщика его жена и сынишка...

Только бы сейчас не запели «В глубокой теснине Дарьяла», только бы не запели, боюсь этой непонятной песни... Вздыхаю с облегчением, услышав «Коробушку» или «Буря мглою небо кроет...». Мысленно подпеваю. «У зари, у зореньки много ясных звезд, а у темной ноченьки их и счету нет...» Папина любимая песня. Я вижу звездочки в темном окне спальни. Окна в нашем доме большие, но только в столовой и на кухне есть занавески-задергушки, а в зале и спальне лишь верх окна закрыт кружевными занавесочками.

Однажды, когда запели «Светит месяц, светит ясный, светит полная луна», кто-то воскликнул: «Смотрите, а луна действительно полная!» И все рассмеялись. Я знаю, что наша глухая бабушка Лёня нет-нет да и появляется в двери зала и «слушает» пение. Глухою она стала в детстве, после болезни. Докричаться до нее было нелегко, но она все сказанное ей понимала по губам. (Бабушка вырастила и воспитала не только моего папу, но и еще четверых детей!) К бабушке часто приходила из деревни Пески ее подруга Алёна Дмитракова. Алёна развязывала свой «повойник» (большой платок) и оставалась в «надчелестнике» (расшитом чепчике), веселая, круглолицая, с ниткой коралловых бус на морщинистой шее. Бабушка ставила самовар, и они подолгу вели беседы.

«Липа вековая под горой стоит...» А в Усвятье у нас липы на горе, у церкви и на кладбище. Их сажал папин дядя, когда строили церковь. И у бабушки Фрузы в Староселье тоже есть такие же липы, и тоже у церкви. Их сажал бабушкин муж, мой дед Иван, которою я не знала. Ни деда Ивана, ни папиного дяди Ивана давно уже нет на свете, а липы, что они сажали, когда-нибудь будут называть вековыми, так бабушка Фруза говорила.

...«Слышен за курганом звон сторожевой...» А у нас в Усвятье целых три кургана! Нигде кругом их нет, а у нас есть! На лугу, за Ужею. (При переселении с хуторов земля за Ужею отошла к деревне Слойково.) Один, маленький курган, как раз напротив нашего дома, возле хатки Сережки Головкина. Сережка все собирался сделать там, в кургане, погреб. Но зачем ему теперь погреб, если он корову свою продал, да и хату свою топит не всегда?.. А через большак на лугу стоят два кургана, большой и маленький. Большой в середине раскопан. Папа говорил, что курган раскапывал ученый Петр Дмитриевич Барановский. Папа говорил о нем всегда с уважением. Папа, тогда еще мальчишка, тоже помогал в раскопках, говорил, что в кургане был похоронен воин с оружием. Во время раскопок Барановский жил в доме лавочницы Марии Ивановны Щемелининой, чей дом был недалеко от кургана, на берегу у моста. А папа служил в том доме «мальчиком на побегушках», вернее батрачил там вместе со своими сестрами. Сын лавочницы, Сергей Иванович, был образованным человеком. (Потом он был моим учителем географии в 5 классе Семендяевской школы.) Сергей Иванович и Барановский вели интересные беседы, а папа все слушал, вот только папины рассказы я не запомнила. А раскопанная яма кургана почти не зарастала, ее все время размывали дожди. Забираясь на курган, я рассматривала эту яму со страхом. Зато рядом было так весело скатываться кубарем с маленького кургана! Мы здесь часто косили луг. Каких только цветов не было на том лугу! От их ароматов кружилась голова. Папа рассказывал, что когда-то давно в Усвятье приезжали американцы, хотели купить этот луг. Здесь росли ценные лекарственные травы, но какие, папа не знал. Но луг американцам не продали: общество не согласилось.

...«Слышен за курганом звон сторожевой..:» Почему звон называется сторожевой? Зачем звонить сторожу! Но это же звон! «Бом! Бом! Бом!» Ах, да это же в зале поют «Вечерний звон!». Значит, гости сейчас уйдут. Я засыпаю...

Однажды, когда спели «Вечерний звон», кто-то сказал: «Ну, отзвонили - и с колокольни долой!» Все засмеялись и шумно стали собираться. И вошло в привычку: перед тем, как расходиться, пели «Вечерний звон». Высоко взлетали женские голоса, а мужские гудели: «Бом! Бом! Бом!» Так песня «Вечерний звон» стала моей колыбельной, ведь я слушала, ее, уже засыпая. Это «бом, бом, бом» слышалось мше всякий раз, когда на закате солнца я смотрела на гору; где над липами возвышалась голубоватая громада церкви. (По сей день время заката мое любимое время суток.) По утрам серебристые купола церкви сияли торжественно и гордо, но по вечерам от них исходило ощущение покоя, умиротворенности, тишины. Несмотря на тучи галок, что ежевечерне вились над куполами.

dorogobuzh-timasheva-2012-00Усвятская церковь, какою я её помню? Когда с нее сбивали кресты, когда растаскивали красивую ограду, не знаю. Смутно всплывает в памяти часть ограды и ворота. Ограда - кирпичные столбики и железная решетка. Решетка напоминала поставленные в ряд пики острием вверх. Одну такую пику папа подобрал на дороге и принес на память. А в то время я и мой двоюродный брат Толик, начитавшись Купера и Майн-Рида, все играли в индейцев. И эта пика вызвала у нас ликование! Но метнуть такое копье нам оказалось не под силу.

Не знаю, были ли у церкви две боковые пристройки или одна, но одну, разрушенную, помню. Из окна нашего третьего класса (1936-37 гг.) была видна груда кирпича, а над ней большая овальная желтая железная дверь, ведущая в центральную часть церкви. По этой двери на переменах мальчишки лупили кирпичами, а дверь отзывалась глухим гулом...

В церкви был клуб. Однажды вечером мы с нянькой Лёнькой забежали в клуб. Там танцевали вальс «с фигурами». Дирижировал вальсом самый красивый на селе парень, Вася Казаков, комсомольский вожак. С ним в паре кружилась его невеста, застенчивая, с нежным румянцем, с белокурою косою, Маня Сосонкина, по-уличному Коммунистова. (Ее отчим, Сосонкин Степан Федорович, был одним из первых коммунистов в округе. Но потом его за что-то исключили из партии, хорошо еще никуда не упекли! Степан Федорович умер еще до войны, но его жену, его падчерицу, двух его дочерей (а потом и внуков) улица по-прежнему называла Коммунистовыми. А в оккупацию из-за этого у них случались неприятности.)

Вася Казаков, с блестящими, приглаженными волосами, статный, ловкий, уверенно выкрикивал: «Барышни налево, кавалеры направо» или «Вальс адро, вальс агош». Мама в гимназии учила французский и объясняла мне, что адруот - это направо, агош ш налево, а раньше весь вальс дирижировали только по-французски, теперь же от этого осталось только лишь «адро, агош». Этот танец - мое единственное воспоминание о клубе в церкви. Бегала ли я туда в кино, совсем не помню. Помню лишь, что кино было у нас в школе. А летом за школою.

Но хорошо помнится, как днем я иногда заходила в церковь, одна или с кем-то, но всякий раз испытывала там невероятную робость. (До сих пор испытываю это чувство, когда бываю в церкви.) Гулко отдавались шаги под сводом пустого помещения. Казалось, кто-то невидимый следит сверху за каждым твоим шагом. Припоминался разговор о Куманьке. В его хату уже дважды ударяла молния. (Хата Куманька была недалеко от церкви; через дорогу от Усвятской школы.) На селе говорили, что Куманек бил в церкви иконы. Я спрашивала об этом папу, но он этого не видел. Но видел, как Куманек выбивал цветные стекла над дверью главного входа. Были ли то цветные витражи или просто цветные стекла, не знаю, но помнятся цветные осколки в раме над дверью, они все еще там торчали.

Стоя в церкви под взглядом огромных, проникающих в душу глаз, что смотрели на меня со стен, с потолка, я сразу вспоминала все свои проделки... Роспись церкви еще была достаточно яркой, ведь церковь была отреставрирована в 1913 году. Моему папе было тогда 13 лет. Он рассказывал, что рядом еще долго оставалась деревянная церковь, пока Барановский не увез ее в Болдино, он хотел сделать в Болдине музей. Но власти ему этого не разрешили. И церковь, конечно же, растащили...

Я стою в церкви, охваченная робостью, но мне вдруг вспоминаются папины рассказы. Где-то здесь, на каком-то клиросе, взрослые разрешали папе стоять и петь вместе с ними. Петь он любил с детства. Здесь пели, значит, здесь было хорошо? Хорошо, когда поют, там весело, там не страшно. А еще папа видел, как богомаз, закончив в церкви последнюю роспись, спустился с лесов, долго смотрел на стены, на потолок - и вдруг пустился в пляс посредине церкви! Так он был доволен своею работой. Значит, все эти тревожащие меня глаза, сложенные руки, круги вокруг голов - все это вовсе не страшно, все это замечательно! Мама, слушая этот папин рассказ, обронила, что тогда плясать в церкви было не грех, церковь еще не была освящена, а теперь грех, а вот пляшут, «адро, агош»...

Родители рассказывали, что раньше на Пасху всем разрешалось залезать на колокольню и звонить сколько вздумается, эх, вот бы мне!.. Я никогда не слышала, не видела, как звонят в колокола. Но представляла это себе по песне «Вечерний звон»: «Бом! Бом! Бом!» А когда я смотрела с горы в Усвятье на видневшуюся вдали белую церковь в Староселье, красную церковь с другой стороны, в Болотове, на высокую колокольню за Днепром в Бизюкове, то я представляла себе, какой звон стоял раньше по всей округе! И особенно на Пасху, весна, праздник...

На Пасху у нас в доме пеклись куличи, красились яйца, бабушка делала творожную «пасху» в деревянной формочке-пирамидке с резными буквами «ХВ» и крестом. Мама выводила на куличах буквы «ХВ» взбитым белком из бумажного кулька. Но все это пряталось от чужих глаз. А нянька братишки, усвятская девчонка, была у нас как член семьи и семейных тайн не выдавала. Вспомнился один «семейный» анекдот... В Староселье (уже после войны), тетя Нюра на Пасху обратилась к брату: «Федь, ты хоть и сбежал из семинарии в институт, но все же в семинарии учился, освяти-ка мои куличи». Дядя Федя, поломавшись, взял березовую ветку, чашку со святой водой и пошел с пением вокруг стола. Но краем глаза увидел, что сестра с трудом сдерживает смех... «А, ну тебя!» И ушел.

Но о Боге в доме родители старались не говорить, а если что и говорилось, то с каким-то смущением. Мама никогда не ходила с женщинами на кладбище, например, на Радоницу, а заходила на могилу деда, словно случайно, по дороге домой из школы. А однажды я слышала разговор наших учителей, говорили об учителе из какой-то школы, его осудили. Кажется, на год. «За что?» — спрашивал кто-то. Ему отвечали: «Да на вечере он поставил пластинку с песней о «Варяге». - «Ну и что?» - «Как что? Ведь там есть слова: «Прощайте, товарищи, с Богом, ура!» Вот за Бога ему и дали...»

Бабушка Лёня дома не молилась, я не видела у нее икон, лишь крестик на шее. Иногда я слышала, как тетя Дуня, дочь бабушки, говорила: «Наша мамка говеет...» Говеть для меня означало есть селедку и желтенькие хрупкие снетки. К бабушке тогда приходила Алена, бабушка надевала свой старинный черный касторовый жакет со сборками сзади по талии, брала в руку палку, и они с Аленой уходили в какие-то Ректы, где, как они говорили, «еще служат, еще не закрыли...»

А у старосельской бабушки Фрузы на кухне в уголке висела икона. Но это далось ей не без боя! Дядя Федя, крутого характера которого побаивались не только его сестры, но и братья, наш грозный дядя Федя только разводил руками: «Ничего не могу с мамкой поделать, не снимает икону! А ведь у меня всегда кто- то бывает из РОНО, из РИКа...»

А дальнейшая судьба Усвятской церкви такова. Зимой сорок второго года партизаны нашли орудие, но оно было без панорамы, без прицела. Но из орудия решено было ударить с горы на хуторе Ивановском по колокольне в Бизюкове, где у немцев стоял шестиствольный миномет, «гавкающий» шесть раз в нашу сторону утром и вечером. Выстрел из этой пушки пришелся по Усвятской церкви, был разрушен главный вход. (Партизаны перевезли пушку к церкви в Усвятье и снова ударили по Бизюковской колокольне. Снаряд упал на деревню Волково...)

После войны Усвятская церковь была разрушена до основания. По кирпичику. А из белой блестящей жести с куполов наш сельский умелец Володя Крупенин, по-уличному Супов, всему селу делал ведра, жбаны... На месте церкви была построена пекарня. Но хлеб выпекали невкусный, глинистый. Не чета дорогобужскому.

dorogobuzh-timasheva-2012-01

Первая бомба удала на наше село в июле сорок первого. Упала на дом Куманька. Погиб его младший сын Витя. Самого Куманька уже не было в живых, перед войной в Смоленске в узком переулке его придавила к стене проезжавшая машина. Бомбили Дорогобуж, горело на аэродроме. И в эти дни я испытала еще одно потрясение: моя мама обратилась, нет, не обратилась, она взывала к Богу!

на стр. 2 >>

 

<< назад