Тамара Михайловна Тимашева. Вечерний звон (стр.2)

<< на стр.1

Утром мы услышали тарахтенье самолета, звук был таким, словно самолет приземляется. Мама, я и братишка выбежали на улицу. Через Ужу, за курганом, работало много народа, там рыли противотанковый ров. Самолет с черными крестами, завалясь на крыло, летел надо рвом и строчил из пулемета. Мы видели, как падали люди. Самолет, делая новый заход, развернулся в нашу сторону. Мы кинулись в рощу. Не прекращая стрельбы, самолет прошелся над рощей. Нам показалось, что на нас посыпались срезанные очередью ветки. Мама упала на колени, обхватив нас руками. И тут я услышала: «Боже милостивый, спаси нас! Матерь Божья, спаси детей моих!.:»

dorogobuzh-timasheva-2012-02Через несколько дней нам был дан приказ срочно эвакуироваться, немцы были уже на Соловьевой переправе. Дорога идет в гору, к деревне Недники. Мы спешим впереди повозки, отец ведет коня. А у нас над головою четыре самолета кружатся в смертельном хороводе. Поливая друг друга свинцом, они то взмывают вверх, то камнем падают вниз... Некуда деться от этого ужаса, голая гора и ослепительное солнце. В руке мамы что-то блеснуло. Иконка?! Она идет, подняв ее, другою рукою ведет брата. Тогда нам всем показалось, что самолеты вдруг с ревом ушли куда-то в сторону и скоро скрылись с глаз. Показалось, что именно тогда...

...Немецкие танки уже шли по Заднепровью, а мы из-за бомбежки еще только-только покидали город. Выехали на поле у Ямщины, направляясь к деревне Березовке, иного пути отсюда нам не было. Но вдруг кто-то сверху словно провел по струнам гитары: со стороны Березовки на город через поле полетели снаряды.

Испуганный конь опрокинул повозку и умчался с передком. Мы сползли в щель, на диво оказавшуюся рядом и смотрели, как папа ловит коня, а потом силится один поднять повозку, пробежавшие мимо бойцы от него отмахнулись. Кое-где по полю вставали дымки, но за визгом снарядов мы даже не слышали их разрывов, все сливалось в одну адскую музыку. Мы с братом плакали, а мама молийась, смотрела из щели на поле и молилась. Вдруг она сказала: «Дети, дети, папа едет сюда!» И только мы выехали на дорогу, что вела из Ямщины в Березовку, как снаряд разорвался совсем близко от нас. Падая, сбитая взрывной волною, я успела увидеть возникшую вдруг у дороги воронку, окруженную сизым дымом...

Нас всех контузило, коня ранило. И тут снова, о диво, мы увидели рядом огромный блиндаж! Этот блиндаж спас не только нашу семью, а и семью учителей Юденичей, что появились тут вскоре за нами...

...А когда после ухода партизан отец вернулся из леса, то наш волостной старшина сам повез его в полицию, желая побольше выслужиться. В нашем доме в тот день стояла гнетущая тишина. Мы с братом даже говорить боялись. А мама часто уходила в спальню, и мы слышали, как она выдвигает ящик комода. Комод, мы знали, был пуст. (Наш дом разграбили еще при первой эвакуации. К бойцам, что заняли дом, пришла дочь Куманька, объявила себя нашей нянькой, ей, дескать, велено было забрать все наши вещи. И начала с комода...) Мы знали, что комод пуст. Но в верхнем ящике лежит иконка...

Отец спасся чудом. В тот день в Дорогобуже почему-то не было коменданта города, свирепого Бишлера. И старшина повел отца на допрос к начальнику полиции Амицинскому. Он, будучи партизаном, не раз бывал в нашем доме. Амицинский встретил отца вопросом: «Партизанили, товарищ Русаков?» — «Как и вы, товарищ Амицинский»,  в тон ему ответил отец. Амицинский вызвал старшину: «Ты кого сюда привез? Учителя? А кто твоих детей будет учить? Если ты еще раз тронешь этого человека, я тебя за ноги повешу!» Больше я никогда не видела и не слышала, чтобы мама молилась, но та маленькая иконка Казанской Божьей Матери, деревянная, обитая золотистой жестью, прошла с Нами по всем дорогам войны. После войны иконка, потускневшая, со стершейся позолотой, стояла в шкафчике у мамы в спальне.

...Нашей семье удалось сбежать из колонны односельчан, угоняемых в Германию, а также семье тети Дуни, папиной сестры, и семье учительницы Фрузы Губиной. И все мы приютились в лесной стороне, на хуторе Ивановском. И узнали, что кое-кто из села вернулся домой, а новые немцы, что заняли село, их не выгоняют. Тогда папа и я решили сходить домой, может, нам удастся намолотить зерна. У дома осталась скирдочка ржи. Мы шли в село низом, лугами, берегом. Начали потихоньку постукивать цепами. Но разве можно молотить тихо! На мосту появился часовой. Но на нас он не обращал никакого внимания. И мы разошлись «та-та, та-та, та-та...»

dorogobuzh-timasheva-2012-03Я любила эту музыку молотьбы, любила молотить цепом, хотя это и нелегкая работа. А когда к нам приходила Фруза, какая была музыка в три цепа: «Тра- та-та, тра-та-та!..» А тут и мама берет цеп... Не сразу попадешь в такт, но приспособишься - и пошло, и пошло, и пошло!.. (А неделю назад мы с папой вот так молотили на току у крыльца. С востока все чаще и чаще был слышен гул орудий. К дому подкатила машина с немцами. Вышел маленький, седой и сухонький генерал, за ним его свита. Генерал остановился и долго смотрел, как мы орудуем цепами. Внезапно раздавшийся, не такой уж далекий орудийный гром заставил его вздрогнуть. «Und die Leute dreschen...» («А люди молотят...»),  задумчиво и печально произнес он, ни к кому не обращаясь, а все глядя на нас выцветшими голубоватыми глазками. «Dreschen fur uns!» («Молотят для нас!») - выкрикнул, молодцевато вытянувшись в струнку, один из офицеров его свиты. Генерал перевел на него свой прозрачный взор: «So meinen Sie?» («Так вы полагаете?») произнес он с горькой усмешкой и повернулся к крыльцу. Свита затопала за ним по ступенькам.)

...Горочку зерна мы уже намолотили. Но перед тем, как его провеять, решили перекусить. Я развязала узелок, где был хлеб и соль в тряпочке, папа раскрыл свой перочинный ножик, собираясь резать хлеб. И тут я услышала, как немец, идущий, по-видимому, к нашему дому, кричит часовому на мосту: «Ist der Alte noch da?» («Старик еще здесь?») (Отец во время оккупации отрастил бороду, и, несмотря на то, что тогда ему было 43 года, его борода была седою.) «Und die Tochter war dabei!» («И дочь с ним была!») - ответил ему часовой. «Пап, за нами идут!» - успела я сказать и нырнула под ветви большого сломанного тополя. (Единственный, оставшийся от нашей беседки тополь, год назад сломанный снарядом, упорно продолжал жить, трепетал серебристыми листьями.)

«Wo ist dein Tochter?» («Где твоя дочь?») — закричал немец на отца. «Не понимаю, не понимаю», - твердил отец. Немец ткнул его в спину: «Na, los!» («Ну, пошел!»).

Я вылезла из-под ветвей. Часовой на мосту исчез. Послышался чей-то плач. По мосту в направлении города шла под конвоем группа девчат. Среди них я узнала своих подружек Шуру и Соню Коммунистовых. Соня громко плакала и причитала: «Ай, да куда же нас гонят?! Куда гонят?!» (Их тогда гнали рыть окопы.) Я увидела еще, что по лугу, окружив село, расхаживают солдаты на некотором расстоянии друг от друга, на солнце поблескивали каски. Оцепление...

Мой взгляд упал на лежащий у тына платок: хлеб, соль... И папин ножичек... Слезы хлынули из глаз... У папы ничего теперь нет, ни хлеба, ни соли... И его ножичек... Тихо наплакавшись, я взяла узелок и полезла под берег в кусты, села почти у самой воды. Посижу до ночи, а там берегом, лугами на хутор. И тут я услышала грозное рычание, а потом и лай. На том берегу мчалась черная овчарка и катили на велосипедах два жандарма. (Жандармов я знала по их большим овальным бляхам с цепью, они носили эти бляхи на груди. На бляхе была надпись: «Feldgendarmerie» (Полевая (военная) жандармерия.)

Овчарка остановилась и лаяла, глядя в мою сторону. Но видно жандармам было уже не до чего, они вовсю крутили педалями и в одно мгновение скрылись за кустами. О, этих типов боялись даже немецкие солдаты!..

У меня пересохло в горле. Я стала спускаться к воде, держась за гибкую лозу. В этот момент на том берегу загремела повозка, и я услышала: «Oh Willi, guck mal!» («О Вилли, глянь-ка!..») Я замерла, неужели увидели? Но сквозь грохот и дребезжание повозки до меня донеслись такие понятные мне слова: «Diese Kirche... in Abendsonnenschein... wunderschon!...» («Эта церковь... в лучах вечернего солнца... восхитительно!..») Сразу мелькнуло в памяти: «Der Gipfel des Berges funkelt in Abendsonnenschein». «Вершина горы сверкает в лучах вечернего Солнца...» (Стихотворение Гейне о Лорелее «Ich weifi nicht, was soil es bedeuten, dafi ich so traurig bin...» («Я не знаю, что означает моя печаль...» - я знала наизусть. Выучила его из нашего учебника седьмого класса, хотя этого нам не задавали. Наша семендяевская немка, Надежда Самуиловна Мюрнёр, пришла от этого в изумление и восторг.)

Повозка исчезла в клубах пыли, а у меня в ушах еще стояло: «Diese Kirche... wunderschon...» Я вылезла из кустов и приподнялась на пригорке на коленях. Да, действительно... Wunderschon... Старая полуразрушенная церковь издали казалась новой. Неповрежденная снарядом стена еще сохраняла свою голубизну. Осеннее солнце золотило верхушки лип. А от куполов шел мягкий розовый свет. Мирным покоем дышало все вок¬руг. Словно все было хорошо на этой земле. Вспомнилось вдруг из детства: «Бом, бом, бом...» Я поймала себя на мысли, что я стою на коленях, словно молюсь, не зная никаких молитв, словно прошу, чтобы все у нас было хорошо, чтобы у нас в доме снова пели... Гул машин заставил меня оглянуться. По мосту медленно ползли черные крытые грузовые машины, за ними вслед загремели повозки, затрещали мотоциклы.

dorogobuzh-timasheva-2012-04

...Вот уже я бегу по темным лугам. Холодная роса, мои туфли промокли. Полоса тумана потянулась по всей долине. В стороне осталась притихшая деревня Пески... А, вот она, дорога. Но тишина, почему такая вокруг тишина? Слышен только стук моего сердца. Дорога пошла в гору. И скоро будет глубокий овраг, по дну его бежит ручеек. Об этом овраге говорили страшное: «Там привдается», т. е. там водятся привидения. Я невольно замедляю свой бег, но, о ужас, с обочины дороги кто-то большой, насквозь прозрачный, весь дрожащий, протягивает ко мне руки... Я оцепенела... Ай, да это же сломанная осинка, я ее видела сегодня утром! Все поджилки трясутся... Осинка дрожала своими белесыми листьями и протягивала к дороге две оставшиеся ветви, словно искала сочувствия...

Задрожало, загудело все небо, с востока шли бомбардировщики. «Наши, наши!» Я была уже не одна в этом мертвом безмолвии! «Милые, родные, летите, летите», - зашептала я. «Всыпьте им! Всыпьте им за папу!» Где-то забухали зенитки. Раздался взрыв, один, другой, третий... Взрывы ухали одним за другим. «Ага, вот вам Abendsonnenschein, вот вам вечерний звон!» - уже выкрикивала я, всхлипывая. Я была рада разорвать эту враждебную тишину обступивших меня кустов. Подбегая к оврагу, я выкрикивала все громче и громче: «Ich weiB nicht, was soil es bedeuten, daB ich so traurig bin!...»

...Из глубины оврага поднимался туман, словно белый пар, клубился, завихряясь кверху, из этих завихрений возникали странные призрачные фигуры, они раскачивались, вздымая руки к небу, приседали и вновь тянулись вверх... Вот они, привидения, вот они... Но это же просто туман... А как колотится сердце!.. Сердце заколотилось еще сильней, когда я увидела па том конце оврага две черные фигуры. Фигуры спускались в овраг, мне навстречу... Холод охватил меня... Но что это? Мамин голос звал меня по имени...

С мамою была Фруза. Я кинулась к ним. «Папу, папу увели!» - захлебывалась я плачем. «Папа пришел, пришел», - суетились они вокруг меня. - Папа ушел из колонны, когда гнали скот! Затесался среди коров, а потом в кусты. А мы бежали тебе навстречу...» И мы плакали все трое...

Я лежала на соломе в сарае, а сон не шел. Вспоминала, как я, стоя на коленях, смотрела на церковь, а на меня смотрел наш дом своими большими окнами, пустыми окнами, без цветов, без занавесочек... Хотелось поскорее заснуть, забыться, стала себя убаюкивать, вспоминать мою «колыбельную». «Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он. О юных днях в краю родном, где я любил, где отчий дом. Как с ним тогда, навек простясь, я слышал звон в последний раз...»

...А ведь тогда я смотрела на свой отчий дом в последний раз.

Тимашева Т.М. , 2000 г.

<< назад